Владимир Наумов, доктор физико-математических наук, профессор кафедры теоретической и экспериментальной физики ядерных реакторов НИЯУ МИФИ

ВСПОМИНАЯ ПЕРЕЖИТОЕ

Глаза закрою, и опять
Меня придавит груз наследства,
И мне растерянно стоять
В плену обугленного детства…
Леонид Тризна, «В плену обугленного детства»

Десятки, сотни тысяч малолетних узников фашизма, попавших в концентрационные лагеря, остались прахом и пеплом в немецкой земле. Многие из тех, кто пережил фашистское рабство и вернулся на Родину, не любят вспоминать о пережитом, о перенесенных страданиях, стараются вычеркнуть из памяти страшные страницы. Другие, наоборот, стремятся поделиться воспоминаниями и таким образом частично снять с себя тяжкий груз памяти. Но ни тем, ни другим освободить свою память от пережитого не удается. Это постоянная тяжелая ноша, на которую обречены дети войны – бывшие малолетние узники фашизма.
Мой отец, Наумов Илья Кузьмич, был кадровым военным, член партии с 1919 года. Служил в пограничных войсках в Белоруссии, на Дальнем Востоке, в Восточной Сибири, был крупным политработником, демобилизовался из армии по состоянию здоровья в звании дивизионного комиссара (два ромба в петлицах). Перед войной перешел в систему Наркомпроса и был назначен начальником 5-й артиллерийской спецшколы в Москве. В годы войны  начальник отдела воен-ных спецшкол, а с 1943 года – начальник управления детских домов в Нарком-просе. Мать, Наумова Мария Антоновна, детский врач, работала в больнице имени Русакова.

Война застала меня и мою старшую сестру Маю на каникулах у бабушки, матери отца, в деревне Одинцово под Смоленском, куда нас из Москвы отправили родители. Мне в то время только что исполнилось девять лет, я окончил второй класс, а сестра, окончившая семь классов, была на шесть лет старше. При-ехать за нами родители не смогли, а у нас самостоятельно эвакуироваться не было возможности. Уже на третий или четвертый день войны немецкие самолеты бомбили Смоленск. В городе были пожары. Днем над городом стоял столб черного дыма, а ночью зарево создавало зловещую панораму. Беженцы из Смоленска расселялись по окрестным деревням. Немецкие самолеты сбрасывали низкопробные листовки: «Бери хворостину, гони жида в Палестину!», «Бей жида-политрука, морда просит кирпича!» Звуки артиллерийской канонады приближались к Смоленску. 16-го июля, через три недели после начала войны, мы впервые увидели немецких солдат. Они шли по полю в своих серых мундирах с автоматами наперевес, почти в полной тишине. Мы были в оцепенении: смерть была совсем рядом… Спустя несколько дней наши войска перешли в контрнаступление. Был жестокий бой, в течение которого, два или три дня, мы сидели в самодельном убежище. Бой, который можно было бы назвать: «Пехота против танков», шел почти над нашими головами. Немецкий танк прошел прямо по нашему убежищу, едва не похоронив нас под своими гусеницами. Наши войска отступили, оставив на поле боя сотни убитых и раненых красноармейцев. Впер-вые мы увидели столько смертей. А оставшихся в живых советских солдат ждал немецкий плен. Летом и осенью многотысячные колонны советских военнопленных по Рославльскому шоссе и Киевскому большаку тянулись к Смоленску во временный лагерь, существовавший до зимы 1941 года. Это был ад под открытым небом. Пленные погибали от голода, холода, болезней. Русские женщины, несмотря на запрет немецкой администрации, пытались, как могли, помочь пленным, бросали через колючую проволоку хлеб, картошку, надеялись найти среди пленных своих родных. Выжившие в этот период пленные были отправлены в Германию. А для нас начался двухлетний период оккупации.

Что врезалось в память от того времени? Голодная осень и зима 41-42-го года, мародерство немецких солдат, бомбардировки советской авиации, угро-жавшие и нашей жизни, смерть близких людей, двух моих двоюродных братьев. Была постоянная угроза доносов на нашу семью, на мою бабушку, мать троих сыновей – коммунистов и командиров Красной Армии, в числе которых был и мой отец. К счастью, никто из деревенских жителей, даже сотрудничавших с ок-купантами, не решился донести на очень уважаемую в деревне семью.

Главой семьи была бабушка Матрена Трифоновна. В деревне нас так и звали: Матренины. Вместе с бабушкой жили один из трех братьев отца Петр Кузьмич с женой тетей Полей и тремя детьми, среди которых был мой ровесник Вася, пятилетняя Надя и трехлетний Толик, и сестра отца Ксения Кузьминична с сыном Виктором, на два года старше меня. В августе 41-го, по-видимому, от дизентерии, умер Толик, а весной 42-го — Вася. Он ушиб ногу, на месте ушиба образовался большой синяк, ставший причиной заражения крови. Никакой медицинской помощи в условиях оккупации не было. На оставшиеся годы войны я заменил Петру Кузьмичу сына, а он мне – отца, и я до сих пор испытываю к нему благодарность за заботу и уроки жизни. В обстановке того времени надежды на встречу с родителями, на возвращение в Москву полностью исчезли.

Деревня Одинцово примыкала к полю довоенного осоавиахимовского аэродрома. Сейчас там находится Смоленский аэропорт. Фашисты использовали этот аэродром для базирования военной авиации, совершавшей налеты и на Москву. В зимнее время жителей деревни гоняли на расчистку взлетной полосы. Наша авиация регулярно бомбила этот аэродром, пытаясь парализовать его ра-боту. Обычно налеты нашей авиации проходили в ночное время. Немецкая противовоздушная оборона (прожектора, зенитная артиллерия) располагалась прямо в деревне. Во время налетов мы выходили на улицу, радовались, когда наши летчики поражали цель, переживали, когда фашистам удавалось сбить наш самолет. Чтобы ввести в заблуждение наших летчиков, немцы организовали лож-ный аэродром по другую сторону деревни, в полукилометре от наших хат. Это были невысокие столбики, увенчанные электрическими лампами, выстроенные в ряд, имитируя взлетную полосу. Когда совершала налет наша авиация, фашисты на короткое время зажигали лампы, сбивая с толку наших летчиков, сбрасывавших бомбы на ложный объект. Надо отдать должное нашим пилотам: они бомбили довольно точно, часто рвали провода на фиктивной «взлетной полосе».

Но когда немного ошибались, бомбы падали совсем рядом с нашими хатами. По-сле одного из налетов три бомбы упали в 30-50 метрах от нашего дома.

Как складывалась жизнь в оккупации? В условиях постоянной угрозы смерти, не по одной, так по другой причине, нужно было выживать, как-то питаться, как-то одеваться, заботиться о детях. В прочем, в деревне – вообще, а в условиях оккупации – особенно, понятие «дети» довольно условное. Все, кто был в состоянии работать, приносить какую-то пользу семье, детьми не считались. Свой кусок хлеба к обеду нужно было заработать. К концу лета 1941 года с меня сошел весь столичный флер, и стал я обычным деревенским пацаном, наравне с моими двоюродными братьями.

Осенью 1941 года немцы заставили жителей собрать урожай на полях соседнего бывшего совхоза Миловидово. Собранный урожай картошки, свеклы, капусты, складированный на краю поля, охранялся немецкими солдатами-сторожами. Незаметно подобраться к складу овощей легче всего было нам, пацанам. Стащить из-под носа у немцев кочан капусты или пару бураков было большой удачей. Когда ударили морозы, на поле еще можно было найти и выкопать мерзлую картошку. Оладьи из этой картошки, поджаренные на машинном масле, были для нас деликатесом.

При всей занятости домашними делами у нас все-таки оставалось время и для досуга, для общения с деревенскими ребятами. Одной из наших забав были поиски и извлечение пороха из артиллерийских снарядов. А еще много читали, наверно, прочли все, что можно было найти у соседей в деревне. После смерти Васи мы с Виктором остались вдвоем. Хотя разница в возрасте в то время ощущалась достаточно сильно, это не очень мешало нашей дружбе. Были еще деревенские друзья, мои ровесники, которых я вспоминаю с большой теплотой.

Немцы не скрывали свои планы ликвидации «неполноценных» наций, ев-реев и цыган. Регулярно появлялись слухи о расстрелах евреев как в самом го-роде, так и в других населенных пунктах области. У северного края деревни, ближе к Смоленску, был большой овраг. Деревенские ребята рассказывали, как они, подбираясь к краю оврага, видели расстрелы заключенных. В Смоленске во время оккупации еврейское население было полностью уничтожено.

Одна из существенных особенностей жизни в оккупации – дефицит информации. Окольными путями доходила информация о положении на фронте, иногда – от самих немцев. А в Смоленске издавалась официальная газета «Новый путь», где печатались заметки об успехах немецких войск, о скором взятии Москвы и Ленинграда. Из этой газеты мы узнали, что попал в плен сын Сталина Яков, что сдался в плен генерал Власов.

К сожалению, в оккупации пришлось видеть много примеров коллабора-ционизма и предательств. Это старосты и полицаи, упомянутая выше газета «Новый путь». А в 1942 году недалеко от деревни, на Рославльском шоссе, в районе, называемом сегодня «Сельхозтехника», появилась воинская часть РОА, так называемой «Русской освободительной армии», сформированной из советских военнопленных, перешедших на сторону врага. Бывшие советские солдаты в немецкой форме – в этом было что-то абсурдное и зловещее. Они называли себя «националистами». Термин «власовцы» появился позднее. Немцы собирались использовать их для карательных акций и борьбы с партизанами.

Летом 1943 года фронт вновь начал приближаться к Смоленску. Немцы готовились к обороне: копали окопы, блиндажи, выкопали большой противотанковый ров, прошедший рядом с нашей хатой. Остатки этого рва можно найти и по сей день. Однажды, в двадцатых числах сентября, часов в шесть вечера, ста-роста деревни огласил приказ немецкого начальства, в соответствии с которым всем жителям предписывалось покинуть деревню до двенадцати часов следующего дня, с предупреждением, что все, замеченные на территории деревни после указанного часа, будут на месте расстреляны. После краткосрочных сборов в условиях паники мы переместились в соседнее Миловидово, где такого приказа не было.

Вернуться домой нам не довелось. Наша деревня была сожжена, а значи-тельная часть жителей Одинцова и Миловидова, в том числе и наша семья, была угнана в Германию. Нас гнали через горящий Смоленск. Перед тем как оставить город, фашисты взрывали дома, промышленные объекты. Мы прошли пешком от Смоленска до Борисова под Минском, там впервые попали в лагерь за колю-чей проволокой, и откуда в вагонах для перевозки скота нас вывезли в Германию. А Смоленск был освобожден нашими войсками через два дня после нашего угона, 25 сентября 1943 года.

Из транзитного лагеря в городе Зост, выполнявшего роль невольничьего рынка, наша и еще две семьи из наших мест попали в качестве восточных рабо-чих на текстильную фабрику Фридриха-Вильгельма Бляйхе в Бракведе, промыш-ленное предместье города Билефельда. На территории фабрики находился лагерь советских военнопленных, филиал, или, как было принято говорить, рабочая ко-манда базового лагеря Шталага-326, одного из крупнейших лагерей наших воен-нопленных в Германии. Часть пленных работала вместе с нами на фабрике. Так судьба снова свела нас с нашими солдатами – военнопленными, воевавшими в том числе и под Смоленском. Наши условия жизни были очень похожи на усло-вия пленных: такие же трехэтажные нары, такое же питание: раз в день похлебка из брюквы и бурда под названием «кофе» утром и вечером, буханка хлеба-эрзац пополам с опилками на пятерых. Разница была только в том, что пленные нахо-дились под военной охраной и жили в бараке за двойной колючей проволокой. Наше общение с пленными было ограниченным, но все же мы достаточно много разговаривали как могли, помогали друг другу. Пленные, молодые ребята, с го-речью рассказывали о боях в начале войны, о неразберихе в управлении вой-сками, о том, как попали в плен. Болезнь, любое нарушение установленного ре-жима было чревато для пленных угоном в Шталаг, откуда никто не возвращался. Об условиях жизни в Шталаге пленные хорошо знали, поэтому прощались со своими товарищами, подлежащими возвращению в базовый лагерь, навсегда.

Работа пленных и восточных рабочих на фабрике проходила в две смены, дневную и ночную, по 12 часов. Для меня, как самого младшего рабочего, было сделано исключение. Я работал только днем и на два часа меньше взрослых, а тринадцатилетний Виктор считался взрослым и работал в две смены, менявшиеся через неделю. Простые рабочие-немцы, в основном – старики и женщины, относились к нам с сочувствием. У многих из них на фронте были сыновья и мужья, были погибшие. Война и для них стала трагедией. А среди мастеров был один нацист, пленные называли его «четырехглазый» за очки на лбу, который часто проявлял жестокость: мог дать подзатыльник, выбить ногой табуретку, если я или кто-то из наших рабочих присел отдохнуть.

В 1944 году начались регулярные налеты авиации союзников и бомбардировки немецких городов. Несколько раз бомбили и Билефельд. А два раза, в феврале и марте 1945 года, бомбили предместье Билефельда Бракведе, где располагались наша фабрика и наш лагерь. О так называемых ковровых бомбардировках союзников много писалось. Если говорить коротко, это ад на земле. Жилые кварталы Бракведе, предприятия были превращены в руины. И в этом аду мы чудом уцелели.

2 апреля 1945 года после небольшого, скорее символического боя американские войска заняли Бракведе. Противостояли американцам последние военные резервы фюрера, так называемый фольксштурм, в основном – пожилые немцы, жители окрестных поселков, вооруженные фаустпатронами, реактивными снарядами однократного действия. Выстрелив один раз, они разбежались по своим домам. Так к нам пришло освобождение.

В последних числах марта лагерь военнопленных на территории фабрики был ликвидирован. Всех пленных под конвоем угнали в неизвестном направлении. Об их судьбе мы ничего не знаем. Но нескольким пленным удалось убежать из колонны. Они вернулись в наш лагерь уже после освобождения. Этим ребятам мы обязаны жизнью. Спустя несколько дней после прихода американцев на наш лагерь было совершено нападение. Группа фанатиков-фашистов сделала по-пытку окружить и перебить нас с помощью холодного оружия. Но наши пленные сумели занять оборону и защитить нас, убив одного из нападавших. После этого инцидента американцы перевели нас сначала в большой интернациональный лагерь принудительных рабочих в Билефельде, а затем – в лагерь в районе деревни Аугустдорф, где содержались только советские граждане, «восточные рабочие» и освобожденные военнопленные из Шталага-326. Деревня Аугустдорф находится рядом с городом Штукенброк, в окрестности которого был расположен упомянутый Шталаг-326. Сейчас этот лагерь часто называют по имени города.

Шталаг-326, или лагерь Штукенброк, как и Бракведе, был освобожден 2 апреля 1945 года. Вот что написал американский репортер Джон М. Меклин, увидевший Штукенброк в день освобождения: «Когда американские войска за-хватили сегодня этот город, они обнаружили почти 9000 человек, подобно дикарям, дравшихся за несколько буханок черного хлеба. Они видели, как эти люди хватали друг друга за горло из-за пригоршни муки, рассыпанной в грязи. Они видели, как обезумевшая от голода толпа опустошала барак, в котором храни-лось продовольствие.

Даже если американцы, побывавшие сегодня здесь, еще не испытывали ненависть к немцам, то теперь они, наверняка, ее чувствуют. Американцу трудно понять, как такое место вообще могло существовать – грязное, убогое место, настолько отвратительное, что некоторые наши солдаты были не в силах пода-вить чувство тошноты.

В течение трех лет здесь ежедневно умирали от голода в среднем 1520 человек. Это то место, о котором нужно будет вспомнить, когда нацизм призовут к ответу…

Шталаг-326 вмещал порядка 10000 узников. А недалеко от лагеря нахо-дится братское кладбище, где покоится прах 65000 бывших советских воинов, погибших в Шталаге. Судя по числу погибших, состав лагеря за годы войны обновился по меньшей мере шесть раз. Узники Шталага сами после освобождения впервые увидели это страшное место, где еще не до конца были закопаны рвы с трупами пленных. И вот в этой обстановке, среди едва живых, только что осво-божденных узников нашлась группа энтузиастов, решивших увековечить память своих боевых товарищей. Инициаторами этой идеи стали бывшие пленные: Н.П. Смирнов, А.А. Мордань, В.Ф. Хоперский. Среди активных участников проекта был и Дмитрий Павлович Орлов, художник, человек удивительной судьбы, с которым я познакомился и подружился спустя 50 лет. Организаторам проекта удалось собрать среди бывших пленных специалистов и энтузиастов, совершивших большой гражданский подвиг: в течение трех недель они разработали проект, нашли материалы и соорудили первый на немецкой земле монумент в память о погибших советских воинах, покоящихся в братских могилах Штукенброка. Было благоустроено и кладбище.

2-го мая 1945 года, за неделю до дня Победы, когда еще шли бои под Берлином, в присутствии тысяч бывших пленных и восточных рабочих, среди которых был и автор этих строк, состоялось торжественное открытие монумента и мемориала в Штукенброке. Я хорошо помню торжественную церемонию у монумента, выступления бывших узников Шталага и представителей американского командования, церемониальный марш взвода американских солдат и салют в память о советских воинах, покоящихся в земле Штукенброка.

А наш лагерь Аугустдорф стал советским островом на немецкой земле. Мы слушали московское радио, была организована самодеятельность, выходили стенные газеты, боевые листки. Издавалась и многотиражная газета «Родина зовет». В Аугустдорфе мы узнали о взятии Берлина, о самоубийстве Адольфа Гитлера, об окончании войны и нашей Победе. Мы все были в состоянии эйфории и с нетерпением ждали возвращения на Родину.

1-го мая в лагере впервые появился представитель советского командования капитан Комаров. Выступая на митинге, он говорил, как Родина ждет своих граждан, оказавшихся в фашистской неволе, как товарищ Сталин заботится о нас и за наше возвращение готов платить союзникам золотом. «Мы вывезем всех до последнего, никого не оставим на немецкой земле», – говорил Комаров. Была и противоположная агитация. Американская, а потом и английская администрация лагеря агитировали нас за эмиграцию в Америку, Канаду. Но наше решение было непоколебимо: только домой, только на Родину!

И вот в июле 1945 года наступил тот долгожданный момент пересечения демаркационной границы между английской и советской зонами оккупации в районе Магдебурга. Колонна наших «студебеккеров» въезжает на нейтральную полосу. За нами опускается английский шлагбаум, а впереди открывается совет-ский шлагбаум. Мы уже видим советских солдат, чувствуем себя почти дома, кричим «Ура!» и вдруг видим, как наши солдаты в ответ молча грозят нам кулаками… Потом были допросы, проверки, фильтрация, и только после этого – воз-вращение на Родину.

Наша встреча с родителями состоялась через четыре месяца после окончания войны, 17 сентября 1945 года. Конечно, за годы войны я и сестра сильно изменились. Но мы увидели большие перемены и в родителях. Особенно изменился отец, ставший совершенно седым. В 1942 году отца отозвали в Москву из города Ишим, куда была эвакуирована 5-я артиллерийская спецшкола, и назначен начальником отдела военных спецшкол в наркомате просвещения РСФСР. После освобождения Смоленска в сентябре 43-го года он приехал в Одинцово, пытаясь разыскать нас. Ему удалось узнать от случайно оставшихся жителей, что мы живы, но вместе с другими жителями Одинцова и Миловидова угнаны в не-известном направлении. Все его попытки найти наши следы оказались безуспешными. Возвратившись в Москву, отец получил новое назначение. Нарком просвещения Владимир Петрович Потемкин назначил его начальником управления детских домов РСФСР, по его словам – в виде компенсации за потерю собственных детей. Даже в зрелые годы, став отцом и дедом, мне трудно представить, что пережили наши родители, потеряв детей, ничего не зная об их судьбе. Наш день возвращения 17 сентября стало для них и для нас нашим вторым днем рождения, который я отмечаю всю жизнь.

Сурово встретила Родина своих соотечественников, бывших советских солдат, доживших до Победы и вернувшихся из фашистского плена. Товарищ Сталин в свое время дал четкую формулировку: «У нас нет пленных, у нас есть только предатели Родины!» И это страшное, незаслуженное клеймо на долгие годы определило отношение государства к бывшим военнопленным. Если даже они избежали прямых репрессий, многие двери, пути, ведущие к образованию, к достойной жизни и работе, были для них закрыты. И не только для них, но и для их ближайших родственников, включая детей. Невольно страшная формулировка вождя распространялась и на бывших рабов фашизма, переживших трудовые и концентрационные лагеря. Это нужно было вытерпеть, пережить… Только спустя 50 лет после окончания войны Указом Президента РФ от 24 января 1995 года справедливость формально восстановлена: бывшие военнопленные и бывшие восточные рабочие, угнанные в годы войны в Германию, были полностью реабилитированы. К сожалению, многие – посмертно.

Мне повезло. После двух лет оккупации и почти двух тяжелых лет пребывания и принудительной работы в Германии я не только остался жив, но вернулся на Родину, встретился с родителями, сумел закончить среднюю школу с золотой медалью, получить высшее образование, престижную профессию. Это, к сожалению, одна из немногих счастливых судеб. Хотя и передо мной не один раз оказывались закрытые двери. Но я знаю много историй моих сверстников, жизнь которых сложилась совсем иначе из-за компрометирующего факта пребывания в Германии.

С тех пор прошло много лет. Ушли из жизни почти все мои родные, с которыми я пережил тяжелые годы оккупации и фашистского рабства. В 1993 году умер мой двоюродный брат Виктор Григорьевич Половцев. Он сумел закончить Смоленский институт физкультуры, был заслуженным тренером РСФСР по конькобежному спорту, а в конце жизни заведовал кафедрой «Вело-коньки» в Минском институте физкультуры. В 1995 году умерла дочь Петра Кузьмича, моя двоюродная сестра Надежда Петровна, вернувшаяся из Германии в девятилетнем возрасте и так и не сумевшая получить ни хорошего образования, ни профессии. В 2003 году умерла моя сестра Мая Ильинична. В Смоленске живет еще один мой двоюродный брат Иван Петрович Наумов, родившийся в 1943 году в оккупации, попавший в Германию, когда ему исполнилось всего девять месяцев, чудом оставшийся в живых. О том, как прошли два года его пребывания в Германии, он знает только по нашим рассказам.

В конце 80-х годов прошлого века образовался Международный, республиканские и региональные союзы бывших малолетних узников фашизма, в ра-боте которых я принимаю посильное участие. В этих организациях я обрел новых друзей, товарищей по военной судьбе. Среди них – Николай Николаевич Дорожинский, председатель Российского союза бывших несовершеннолетних узников фашизма, Леонид Кириллович Синегрибов, главный редактор газеты бывших узников «Судьба», Леонид Михайлович Тризна, поэт и журналист. Но особую ценность для меня представляли знакомство и дружба с бывшими военнопленными, узниками Штукенброка. В московской школе 863 есть уникальный музей, посвященный истории войны, в создании которого приняли участие бывшие военнопленные. В этом музее собран богатый материал о Шталаге-326. В школе 863, ставшей традиционным местом ежегодных встреч бывших узников Штукенброка, я познакомился и подружился с замечательными людьми, настоящими патриотами Дмитрием Павловичем Орловым, участником создания памятника-монумента советским воинам – жертвам Шталага-326, Валентином Алек-сандровичем Родинковым, главным редактором газеты «Родина зовет», издававшейся в 1945 году в Германии после нашего освобождения, Василием Михайловичем Кочеуловым и др. Для меня большая честь, что эти люди, пережившие Штукенброк, приняли меня как своего младшего товарища.

Есть большая разница между понятиями «сдаться» и «попасть» в плен. Среди тех, с кем я работал в годы войны на фабрике «Бляйхе», и тех, кого знал и с кем дружил в последние годы, не было сдавшихся в плен. И в могилах Штукенброка лежат те, кто попал в плен, в том числе и защищая Москву. Честь и слава ветеранам, победившим фашизм, вечная память погибшим в боях за Ро-дину. Но справедливость требует вспомнить добрым словом и тех, кто честно выполнил свой воинский долг и чья судьба оказалась связанной с фашистским пленом.

Прах сотен тысяч наших сограждан покоится в братских могилах на немец-кой земле. Как сложилась судьба скорбных мемориалов после войны, в том числе судьба Штукенброка? Была «холодная война», политическое противостояние, были попытки ликвидировать захоронения, вычеркнуть позорные страницы из истории Германии. Но нашлись здравые, прогрессивные силы, противостоявшие вандализму. В 1967 году пастор Дистельмайер и политический деятель коммунист Вернер Хенер основали рабочий кружок и пацифистское движение «Цветы для Штукенброка». По их инициативе благоустроено братское кладбище, отреставрирован монумент в память о погибших советских воинах. Мемориал в Штукенброке стал местом паломничества, трибуной для пацифистских манифестаций. В течение более сорока лет, ежегодно в первую субботу сентября в Штукенброке собираются немецкие граждане, представители земель и общественных организаций, крупные общественные деятели Германии, чтобы возложить цветы к братским могилам, вспомнить о погибших и выразить свое отношение к текущим событиям и политике правительства.

В последние годы мне довелось неоднократно бывать в Германии по приглашению Общества «Германия Россия», участвовать в манифестациях, возлагать венки от имени бывших военнопленных и узников фашизма к знакомому мне с 1945 года монументу. За прошедшие годы братское кладбище сильно изменилось, заросло деревьями, стало похоже на парк. На территории кладбища появилось еще одно мемориальное сооружение, часовня в виде подиума под навесом, служащего трибуной для выступлений. На задней стене подиума рельефный православный крест и по бокам две стелы с надписями на немецком и русском языках. Надпись на русском языке гласит: «Здесь покоятся советские жертвы войны, умершие в 1941-1945 годах вдали от Родины. Вспоминайте об их страданиях и смерти, заботьтесь вы, живущие еще, о сохранении мира между людьми, мира между народами». Трудно передать, что пережил и передумал я, когда ходил по знакомым с юности местам. Кроме официальных выступлений, у меня было много встреч с активистами Общества «ГерманияРоссия», с немецкими студентами, школьниками. Многие вещи о войне, о фашистском рабстве, о трагедии плена они слышали впервые.

Благодаря содействию председателя Общества «Германия Россия» (Се-верный Рейн-Вестфалия) госпожи Вальборг Шредер нам удалось установить контакты и обмен делегациями между московской школой 863 и школой имени Берты фон Зуттнер в городе Дормаген, что близ Дюссельдорфа. (Берта фон Зуттнер – общественный деятель, писательница, первый лауреат Нобелевской премии мира, 1905 г.). Московские школьники несколько раз приезжали в Германию и вместе с немецкими друзьями принимали участие в манифестациях в Штукенброке. В свою очередь, немецкие школьники приезжали в Москву, участвовали в празднованиях Дня Победы, возложили свой венок у могилы Неизвестного Солдата. Я счастлив, что мне удалось свозить в Германию моих внуков, показать им места, где прошла моя юность, показать мемориал и музей в Штукенброке. И, конечно, горжусь тем, что сумел дважды организовать посещение мемориала в Штукенброке нашим замечательным мужским хором МИФИ во время его за-рубежных гастролей. Впервые за много лет над русскими могилами прозвучали русские песни в исполнении нашего хора.

Немецкий народ, прошедший через покаяние, решительно осудил преступное прошлое, связанное с фашизмом, искренне стремится к мирным отношениям с соседями, к дружбе с Россией. Трагедия войны – трагедия и немецкого народа. В этой связи хочу в заключение привести строки из полученного мною в 2004 году письма от бургомистра города Дормаген Райнхарда Хаушильда:

«В будущем году 89 мая мы отмечаем 60-летие окончания войны и победу над националсоциализмом. Во многих семьях будем мы поминать погибших, которые с восторгом пошли на войну, обманутые преступным фашистским фюре-ром. Это были немецкие солдаты, которые принесли нужду, беды и смерть миллионам людей в других странах, особенно в бывшем Советском Союзе. Стыд сопровождает наш траур. Мы вспоминаем также о людях, которые освободили нас от этих оков и погибли при этом. В большом количестве это солдаты Красной Армии… 8-9 мая 2005 года – это наше общее воспоминание и общий долг, из которых вырастет общее будущее на базе тесной дружбы и крепкого мира».

Мы – уходящее поколение, пережившее войну. Нам приходится думать не только о прошлом, но и о будущем, будущем наших внуков. Хочется верить, что наших детей и внуков не коснутся трагедии, подобные пережитым нами в годы войны. Но мысли о будущем вселяют тревогу. Какие испытания, какие потрясения выпадут на их долю? Слишком неспокойно в стране и мире, слишком часто на московских заборах и стенах домов я вижу зловещую свастику.