С начала эпохи перестройки в СССР широкой советской общественности стало известно стихотворение, имеющее название «Письмо солдата Богу». С тех лет и по сей день при публикациях оно предваряется чаще всего такими словами: «В сборнике «Свет и жизнь» (Брюссель, 1990 г.) было опубликовано письмо простого советского солдата Александра Зайцева, погибшего в бою с немецко-фашисткими оккупантами. Это письмо было найдено в кармане простреленной шинели». По сути, одинаковые аннотации завершаются разными фразами: сообщаются различные места гибели этого солдата (либо финский фронт, либо под Москвой), приводятся скупые сведения, что погиб он в 1944 году, что письмо из кармана простреленной шинели погибшего солдата достал неизвестный санинструктор, и, наконец, фамилия автора «Письма» по имени Александр в различных публикациях указывается разная: либо Зайцев, либо Зацепа. Конечно, все эти загадочные нестыковки дают повод для размышлений. Почему разные фамилии? Фамилии Зайцев и Зацепа никак не синонимы. Может путаница произошла однажды при устной передаче информации о «письме», либо при письме под диктовку – по принципу «испорченного телефона»? В таком случае, какая же из фамилий правильная? Можно только предположить: Зацепа – довольно редкая фамилия, и при устной речи вполне может восприняться слушателем как Зайцев. Долгие поиски достоверного первоисточника информации о легендарном солдате-поэте до сих пор никаких результатов не дали. Но найдено множество малоизвестных предположений, вплоть до того, что это произведение – удачный графоманский опус, приписанный не существовавшему герою. С чем согласиться никак нельзя. Воин-поэт вне сомнений обладал неординарным талантом. Написано это произведение в ожидании смерти, – и под воздействием чувственности и красоты этого «письма», я когда-то написал отзыв о нем, который был опубликован в газете «Спас. Слово веры» в 2011 году, привожу выдержку: …«Меня это письмо потрясло тем, что оно разительно отличается от всех других подобных, написанных на фронтах второй мировой войны. На войне можно привыкнуть к страху смерти и даже не замечать его. Но мысли о том, что в любую секунду ты можешь потерять жизнь, конечно же приходят. И, чаще всего, именно в минуты или часы полного затишья (это хорошо отражено в письме). Ещё это письмо отличается от других подобных тем, что оно обращено не к матери, не к отцу, не к любимой, а к Богу. Александр пришёл к Богу, скорее всего, в последние часы, если не минуты, своей земной жизни. Здесь нет пафоса и картинности, здесь разговор с Богом: «Прощай, мой Бог, иду! И вряд ли уж вернусь», – это слова всю жизнь не веровавшего, вернее уверовавшего в последние минуты своей земной жизни, человека, и это простительно <…>».
По одной из версий получается, что автор Александр Зацепа (Зайцев) вовсе не советский солдат. Владимир Бондаренко в предисловии к книге Виктора Филатова «Власовщина. РОА: белые пятна» вышедшей в 1995 году в приложении к журналу «Молодая гвардия», пишет о том, что ему передал это предсмертное стихотворение русского офицера (не солдата!) некто Петр Паламарчук. И далее потрясающее открытие – с какой же стороны окопа находился этот воин – совершенно не согласуется с «советской» версией: стихотворение было найдено американцами у погибшего власовца из состава русских батальонов, воевавших против них. Автором этого стихотворения был унтер-офицер 642-го батальона армии генерала Власова – Александр Зацепа, который был убит в 15 километрах от берега Атлантического океана. Большинство источников утверждают, что воин-власовец – все же солдат, не офицер.
Также есть и такая версия: впервые это стихотворение было прочитано по американскому радио в июне 1944 года! Но никаких документальных подтверждений ни этой, ни другим версиям не имеется. Так как «Письмо солдата» без чьей-либо аннотации идеологически никак не выдержано, нельзя однозначно утверждать – против кого воевал солдат, и кто был его смертным врагом. Кто он – «предатель» или «герой»? Любая из противоборствующих сторон в условиях информационной Тайны «Письма солдата Богу» войны может «приписать» погибшего поэта в свои ряды. Анализируя текст, смысл, и дух этого «Письма», а также имея пусть и противоречивую информацию, можно предположить: автор воин был интеллигентным и грамотным человеком, из интеллигентной семьи. Возможно родители его из «бывших», вероятнее всего были верующими людьми, и, возможно, были репрессированы. Атеистическое мировоззрение он мог получить только в советской школе. Отсутствие политической подоплеки и образа «врага» в стихотворении может говорить о том, что солдат был все-таки воином генерала Власова, где присутствовала религиозная поддержка воинского духа в лице служащих в полевых церквях священников из русской эмиграции. Однозначно можно утверждать одно – солдат был действительно поэтом, много писавший, но не публиковавшийся.
Вполне может быть и такое: это стихотворение с указанием имени и фамилии автора были у части русских солдат и офицеров по обе стороны окопа, произведение просто переписывалось и распространялось по принципу самиздата в разных местах фронта и в разное время. Что, в принципе, было явлением распространенным. Таким образом, можно понять, почему в аннотациях к произведению воина-поэта указываются различные места гибели солдата. И, так как талантливое стихотворение имело запрещенный в СССР явный религиозный оттенок, то, в отличие от власовских, в среде советских воинов оно тщательно скрывалось. Описываются случаи, когда во время жесточайших боев, советские солдаты и даже офицеры вставали на колени и молились Богу, запрашивая пощады и избавления от смерти.

Андрей Ефремов, Якутск
(первая редакция: журнал «Профсоюз Полиции 5/2015»)

Письмо солдата Богу

Послушай, Бог… Ещё ни разу в жизни
С Тобой не говорил я, но сегодня
Мне хочется приветствовать Тебя,
Ты знаешь, с детских лет мне говорили,
Что нет Тебя, и я, дурак, поверил.
Твоих я никогда не созерцал творений.
И вот сегодня ночью я смотрел
Из кратера, что выбила граната,
На небо звёздное, что было надо мной.
Я понял вдруг, любуясь мирозданьем,
Каким жестоким может быть обман.
Не знаю, Боже, дашь ли ты мне руку,
Но я Тебе скажу, и Ты меня поймёшь:
Не странно ль, что средь ужасающего ада
Мне вдруг открылся свет, и я узнал Тебя?
А кроме этого, мне нечего сказать,
Вот только, что я рад, что я Тебя узнал.
На полночь мы назначены в атаку,
Но мне не страшно: Ты на нас глядишь…
Сигнал. Ну что ж? Я должен отправляться.
Мне было хорошо с Тобой,
Ещё хочу сказать,
Что, как ты знаешь, битва будет злая
И, может, ночью же к Тебе я постучусь.
И вот, хоть до сих пор Тебе я не был другом,
Позволишь ли Ты мне войти, когда приду?
Но, кажется, я плачу. Боже мой, Ты видишь,
Со мной случилось то, что нынче я прозрел.
Прощай, мой Бог, иду! И вряд ли уж вернусь.
Как странно, но теперь я смерти не боюсь!